?

Log in

У нас были выборы


Ну, конечно, те кому положено победили , но я не о том, не ужели люди которых нанимали обклеивать город агитацией не видели несуразность своей "работы". Обклеено было всё, что можно и нельзя. Видимо инструктаж сводиться лишь к тому, чтобы обратно продукцию не приносить. Долго еще городу отмываться придёться. Я уж не говорю, что подъезды просто были завалены, замусорены разной агит-макулатурой.
К стати о надписях, вот такое предупреждение мне попалось как-то:

Долго я мечтал поснимать мужественных людей, которые летают на планерах, дельтопланах, прыгают с парашютом, да всё не приводилось. Но вот в июле  этого года собрался и приехал на аэродром: бывший  ДОСААФ, сегодня РОСТО и не пожалел. Приняли меня доброжелательно, охотно показывали и рассказывали много интересного, а в последствии оказалось, что у меня там много знакомых. Так, что немного освоившись робко попросил взять меня в полёт с парашутистами поснимать, и мне, к моему удивлению,  не только не отказали, но ещё и пригласили в самолёт на день ВМФ.  Ну и как же я мог отказаться! К тому же и адреналинчику немного получил.
Надо сказать, что аэроклуб в своё время пренадлежал полугосударственной, полуобщественной организации  - Добровольное общество содействия армии, авиации и флоту — Всесоюзное ордена Красного Знамени добровольное общество содействия армии, авиации и флоту, массовая оборонно-патриотическая организация трудящихся, цель которой — содействие укреплению обороноспособности страны и подготовке трудящихся к защите социалистического Отечества. Сегодня эта организация называется РОСТО - общероссийская общественная оборонная спортивно-техническая организация  РФ (РОСТО-ДОСААФ). Мне кажется, что по тому состоянию этой организации на сегодня вполне можно с уверенностью судить о состоянии дел в нашей армии, подготовке служении в ней нашей молодежи, да и просто отношению государства к этому вопросу. А картина удручающая, даже без детального изучения. После 1991 года, фактически, ни какого внимания ни с стороны государства, региональных властей! То, что сегодня аэродром в Ульновске выживает и начинает потихоньку подниматься с колен, это только благодаря тем энтузиастам,  которые до конца остались верными своему делу. А тяга молодёжи к полётам сохранилась, парни и девушки тянуться к небу, желают летать и прыгать.
Вот некоторые фото про самолёты и полёты:

«В конце июня (!) подходит мама (участник и инвалид войны) и показывает клочок бумаги, где серым по серому предлагается в отделении связи получить 150 рублей, но за что и по какому поводу даже намеков нет. Прикидываем, что, наверное как участнику Войны материальная помощь, то есть оказано внимание. Кому спасибо говорить решаем выяснить на почте.

Итак, беру мамин и свой паспорт, нахожу «окно» на работе и бегом на почту. Отстояв, правда, небольшую очередь, вдруг вспоминаю, что забыл доверенность и, понимая, что придется приезжать ещё раз, решил попытать счастья. А вдруг… Не вышло! Сразу же: давайте доверенность! Понимая, что спорить бесполезно, порядок не оператором придуман, сгребая документы чёрт меня дернул спросить: а доверенность написанную от руки можно, в ответ: НЕТ, только заверенную у нотариуса.

Вопрос: но вы мне её вернете?

Ответ: нет, мы доверенность забираем.

В: а вы знаете, что доверенность у нотариуса стоит 1300 рублей, вы же бабушке даете 150?

О: знать не хочу и не обязана, такой порядок.

В: а копию доверенности вы примите?

О (после некоторой паузы): Можно, но она так же должна быть заверены у нотариуса.

В: а  вам известно что стоимость заверенной доверенности в два раза больше выдаваемой вами суммы, надеюсь, вы её вернете?

О: нет (категорично).

В: А кто прислал, не знаете.

О: нет.

С этой «информацией» поплелся на работу с мыслью «и зачем мне нужны эти 150 рублей, не проще отдать маме свои». А как же выходят из положения другие облагоденственные, ведь самому молодому из них не менее 80 лет и не каждый может ходить и стоять в очередях. Им, конечно, помогают, но многие без доверенности, да и сколько надо их доверенностей  на такие вот случаи. И зачем тогда нужен им такой «подарок», если расходов в десятки раз больше?

Вернулся, думаю, у заведующей надо спросить. Заведующая с ходу: «я всё слышала, оператор не права, я ей замечание сделала, но вы уже ушли. Приносите доверенность заверенную нотариусом и ксерокопию, мы её сами заверим, подлинник вернём». На вопрос кто же прислал деньги – наверное, областная администрация (!).

В итоге получил я только кассовый чек, выяснять дальше, кто одарил желания не было.

Так, что спасибо за внимание и заботу! Только что-то жаль мне стало стариков.

P.S. интересно, а сколько же бюджет сэкономил на не пришедших?!

 


И вот случилось самое страшное. 3 октября 1941 г. мы получили приказ отступать, хотя на участке нашей обороны немцы несколько раз пытались прорвать оборону, но мы отбивались. По всей вероятности, это были отвлекающие маневры, так как главный удар готовился справа в районе Ярцево и слева в районе Ельни. Ведь недаром в сентябре, еще в начале Жуков пытался ликвидировать этот Ельнинский плацдарм. А наша армия была в центре этой дуги. И оказался в самом центре котла. Отступали, как всегда, как попало, то есть что могло двигаться по дороге (повозки, машины), шли по дороге. Пешие разбрелись по лесам (по дорогам бомбили). Связь нарушилась. Даже наша батарея штабная разделилась. Часть с начальством на машинах уехало. А я с частью бойцов шел пешком. Пришли в условленное место, но нашего начальства там не оказалось, с разведчиком отправился в Вязьму, чтобы узнать, где начальство. Но добрались только до железнодорожной станции товарной, никто ничего не знал, нигде никакого начальства. На железнодорожных путях вагоны стоят, их солдатики открывают, находят нужное. Около одного давка – что такое, вагон с водкой. Но это мне не надо, а вот рядом открытый вагон, людей мало, разведчик мой в него, оказалось зимнее обмундирование, а уже октябрь число 7 – 10, вот тут я одел ватные брюки и фуфайку под шинель. Как это мне помогло перенести суровую зиму! Тут впервые услышал  я о том, что мы снова в окружении. Надо срочно уходить подальше от Вязьмы и вовремя. Немцы уже смыкали кольцо окружения. Мне посчастливилось в одном лесу найти наш артиллерийский полк, который отступил в более или менее порядке. Одна беда мало снарядов, патрон, да и питания нет. Немцы нас в этом лесу и зажали. Самолеты бомбят, танки с пехотой прочесывают лес. Но в глубь леса боятся заходить. Командир полка умело расставил оставшиеся пушки и пока были снаряды – отстреливались. Ведь недели полторы – две стояли, пока отбивались. Кончились снаряды. Майор ранен, собрал оставшихся командиров и рекомендовал выходить отдельными группами.

У нас образовалась группа человек десять – пятнадцать, со мной был отчаянный парень младший лейтенант Андрей (фамилию не помню, донской  казак, кадровый командир). Вот когда у нас на глазах застрелился батальонный комиссар, я подрастерялся. Тоже подумывал о пистолете, а он, угадав мое намерение, сказал: «Ты что, дурак, здоровый парень да зазря лишиться жизни. Да мы выйдем, прорвемся, что мы этих дураков немцев да не обманем» и ведь обманули. Стемнело, немцы выставили посты, а сами спать. Мы выползли на опушку, увидели, откуда пускаются ракеты. А немцы педантичные. Один пост пустил ракету, потом второй и т.д. какое – то время в некоторых местах между постами бывает темно. Этим мы и воспользовались, так и проскочили. И до следующего леса. Опять ночь в глуби леса, ночь снова в поход. Однажды к утру долиной пробирались к лесу, надо успеть до рассвета. А тут лежат трупы наших солдат. Просто как сон свалил огромное количество. Видно, как и мы, стремились к лесу и напоролись на шквальный огонь. Перешагивая трупы, добрались до леса. В лесу вроде тихо. Только моторы где – то тихо гудят. А мы с Андреем, когда выходили из окружения, почему -то были впереди, вроде разведки. И на этот раз тихо от дерева к дереву шли вперед и увидели немецкие танки, сами немцы спали, охранение нас не заметило. Мы тихо ушли и увели в лес в другую сторону. Так миновали очередную  засаду. Видно, «насытились» кровавым пиром и отдыхали.

Да этот рейд почти от Днепра до Подмосковья (а дошли мы почти до Наро – Фоминска) во вражеском окружении дался очень трудно. Я не помню, чем мы питались эти почти полтора месяца. Ведь с собой у нас ничего не было. Если случайно находили деревню, где не было немцев, накормить нас было нечем. Жители с болью смотрели на нас, говорили, что нашего брата прошло тысячи (ведь пять армий полностью окружены были) и у них ничего нет. Редко, где картошкой накормят. А в одном доме попали на такого мужика, который охотно ждал  немцев (я встретил такого только одного). Сами обедали, а нам ничего не разрешил дать, даже прикрикнул на жену, которая что – то хотела дать. А потом закурил, Андрей попросил дать ему табаку, так тот ехидно показал на окно, а там немцы в село входили. Он давно видел и издевался. Хотелось взяться за пистолет, но там один патрон, у меня автомат немецкий был, несколько патронов, но было уже поздно. Пришлось задами, огородами спешно уходить. В одном месте немцы нас в болото загнали. Вода кругом, но не глубоко, ледком покрылась, а лед ломается. И лежали весь день в этой воде. Вглубь идти – болото, выходить  - немцы из автоматов поливают. Только вечером удалось вырваться. Переходили реку Угру. Река покрылась льдом, а он не держит. Нашли перекат, там по грудь глубина. Разделись и в эту холодную воду, зуб на зуб не попадает. А сколько раз нарывались на немцев. Вот и последний раз. Уже слышны были отдаленные звуки боя, орудийная стрельба, правда глухо, вышли из леса, вероятно, рановато или они нас выследили (снежок уже выпал) и напоролись на очередную засаду. Залегли, кто – то бежал. Немцы стали гранаты бросать (они в кустарнике были, а мы мимо шли). Пока закрылся, разрыв, осколки и все - немцы уже прикладами бьют. Так начинается черная страница моей жизни. Об этом очень трудно писать. Но «из песни слов не выкинешь» и тут – это моя судьба, а ее не обойдешь и назад не вернешь.

В общем, повели в деревню, а у меня полный сапог крови, осколок небольшой, но задевает – больно. Андрей и здесь рядом оказался, помог мне. Бросили в сарай. Утром рану перевязали, сначала вытащил он зубами осколок, потом обмыли  мочой (воды не было, уже морозы стояли), нашлись индивидуальные пакеты. Сменил – то пакета два – зажило, теперь еле заметное пятнышко на левой ноге на голени. Но в этом сапоге под брюками у меня лежали удостоверение личности и партбилет. Они кровью все размочены. Изорвал и закопал в сарае. Потом переправили в Вязьму. Набралась целая колонна, сильно раненые или изможденные отставали, так их просто пристреливали.

Когда вели через села, женщины старались бросить в эту толпу кто картошечку, кто сухарик, но их не подпускали. Одна женщина несла чугунок с картошкой, так конвоир по рукам штык – ножом ударил (у них вместо штыка – ножи). Кровь, крик. Привели в Вязьму. Амбары мельницы холодные, не отапливались. Один раз в день около поллитра баланды. Чаще вода, разбавленная водой. Истощение, а тут морозы, да у меня сапоги все разбились, в тряпки завернуты. В один  из морозных дней совсем плохо стало, мои ноги побелели и не слушались никаких оттираний. Тогда побрел я к домику, в котором находилось караульное помещение. Дом стоял на территории лагеря. У входа – часовой. Он, конечно, меня не пускает, прикладом, а я ползком туда. Как он не пристрелил – до сих пор  для меня загадка. Повезло, на хорошего немца попал. Внутри были нары для отдыхающих конвоиров. А посреди  стояла раскаленная печка. Я снял свои сапоги, портянки и стал оттирать ноги, они почти не слушались, были белые. В одном месте лежал немец, он вдруг спрыгнул с нар, взял тазик и принес снегу, сам снова прилег. Я стал снегом оттирать, но мои руки не слушались. Тогда он снова слез, достал фляжку, подошел и сам этим спиртом (или водкой) стал растирать, а сам все время озирается, не видит ли кто его. Потом снова лег, а у меня ноги в тепле стали отходить, их  ломит, терпения нет, а меня разморило в тепле, спать хочется. Наверное, мой вид был тогда очень жалкий. Этот немец взял свою сумку, отрезал тоненький ломтик хлеба и бросил его мне. А его – хлеба – не видел уже несколько месяцев. Ох и вкусный же был, я его не ел, я его сосал, наслаждаясь. Немец мне стал знаками показывать, чтобы я уходил. Завязал я свои ноги в рваные сапоги и вышел в сени. А сени теплые были, ну теплее, чем в наших амбарах, в уголке прижался и уснул. Так до вечера и проспал. Наверное, это и спасло меня, потому что в лагере пленные умирали пачками. А на другой день этот немец отыскал меня и взял с собой. Вывел за пределы лагеря, заставил наколоть дров, а потом завел в один дом и заставил хозяйку накормить меня. За несколько месяцев по- настоящему поел.  Жалостливая женщина  попалась, накормила, увидела мои разбитые сапоги и тряпье на ногах, достала старые валенки мужа (по ее словам, муж был на фронте: «чай мой – то тоже вот так где – то скитается») и отдала мне. Вот так этот немец (сказал, что зовут его Алекс) спас меня от неминуемой смерти. А этим женщинам я бы памятник поставил. Сколько нашего брата спасли они от верной смерти.

Весной 1942 года (вернее, в конце февраля – начале марта) немцы нас посадили в вагоны и повезли из Вязьмы в Минск. К Вязьме подходили наши части во время зимнего наступления.

Вот так я оказался в лагерях под Минском, по – моему километрах в пяти от Минска, западнее. В бывших армейских складах, переоборудованных под лагеря. Тут была внешняя охрана, каждый барак обнесен колючей проволокой и тоже охранялся. Внешне по периметру лагерь был обнесен колючей проволокой в четыре ряда, проволока была зарыта в землю. По углам и на длинных сторонах стояли сторожевые вышки. Там часовые, кроме этого – обход с собаками. Охранять они умели. Не помню случаев побега, да к тому  моменту, когда нас привезли, мы были настолько истощены, что и сил – то никаких не было. Было уже все безразлично. Весной была вспышка тифа, тогда они  забеспокоились, вошь ведь национальность не признает, может переползти и  к ним. Тогда они повели в баню, чтобы нашу одежду пропарить. Вернее, даже сменить. Видал я умирающих, видел тяжело раненых, видел лошадь без ноги, истекающую кровью, а страшнее этого не видел. Это скелеты наши обнажились, как мы разделись. Ну, нельзя без слез смотреть на ходячие скелеты. Кажется, проведи бритвой по коже, и кости рассыпятся. Это ужасно. Это самое страшное зрелище (даже голова разболелась от таких воспоминаний). С такой подробностью я  только описывал это для следователя спецлагеря НКВД  № 174, наверное, где – то в архивах есть. Воспоминания всегда эти болезненны, да и ни к чему об этом знать посторонним. После войны только и делаю, что хочу кому – то доказать, что не виновен я, не изменял я Родине и присяге. Надо было, наверное, застрелиться, и в пистолете был один патрон. Берег на этот случай, но не успел. Как – то все произошло быстро, что сообразить не успел. А мне кажется, что моим пленением иногда и папа в душе был недоволен. И сын, наверное, желал видеть в делах отца нечто более героическое, чем можно было гордиться, а не стыдиться. Милый сын, наверное в этом я виновен перед тобой. И все же совесть моя чиста, а перед тобой я виновен только один раз и не за это, а за свой один нехороший поступок (его, по – моему, ты не забыл и детей своих воспитывал хорошо).  Это просто какие–то черные мысли набежали.

Продолжение есть…


Итак, война.

Как только выгрузились на станции Богушевское, то один день приводили себя и технику в порядок, а затем направились в сторону г. Борисов, но дошли только до Сенное, немцы уже взяли Минск и стремительно наступали. Вот и для нас настали эти кошмарные дни отступлений. Днем, если колонна шла по открытой местности, то были постоянные налеты авиации, налетали целыми стаями (до 30 штук) и с воем, каким – то противным визгом пикировали на дороги, обстреливали из пулеметов, бомбили. Поэтому, еще не встретив противника, мы несли потери, солдаты разбегались, надо было собирать, а нам с машинами трудно убегать.

 А тут и первые встречи с передовыми отрядами немцев. В первые дни нам еще повезло в том плане, что мы (то есть наша армия) оказались не на главном направлении удара. Мы располагались несколько севернее главных дорог, местность была лесистая, местами болотистая, больших дорог было мало, а немцы в первые дни войны рвались по главным дорогам, чтобы прорваться, окружить и уничтожить. Вот в таких «котлах» и «котелках» нам частенько приходилось бывать. Только окопаемся, приготовимся к бою, перед нами и немца – то не видно, только бомбовые удары с воздуха да минометные обстрелы, а тут уже команда отступать. Оказывается, немцы обошли нас и нам угрожает окружение. Вот такие бои были недели полторы, пока немцы не подтянули свои силы пехотные и по – настоящему ударили по нам. А то за первые недели полторы я и немца – то не видел. В одном месте он нас сильно беспокоил минометным огнем. А нас заставляли наши орудия ставить чуть ли не впереди пехоты. Это было и опасно, но иногда и спасало: осколки до нас редко долетали. Так я решил в прицел пушки посмотреть, откуда бьют, увидеть что – то. Оказывается, и для этого надо иметь навык, а в первое время ничего не видно, ну деревня впереди, там все тихо, но сзади меня рвутся мины, они с противным воем проносятся над головой, а осколки иногда со свистом пролетают мимо. Расчет пушки в ровчике сидит, кто – то беспокоится обо мне, чтобы укрылся, а мне надо пересилить этот страх, надо утвердиться, надо присмотреться, увидеть в лицо этого противника. Но в тот день его я так и не увидел. Это потом уже по слуху научились различать типы самолетов, виды обстрела (артиллерия, минометы, автоматы, пулеметы и даже крупнокалиберные пулеметы. Эти «дт дт» резко так, с чувством).

Вот сейчас в памяти перебираешь эти первые дни войны и думаешь, какие же мы были «неучи», как плохо представляли себе, что такое война. Особенно первые два месяца были трудными. Ведь почти каждый день бой, хорошо что танков мало было против нас. Днем в окопах, вечером немец ложится спать, а мы километров 30 – 50 назад, новые окопы, новая оборона. Смотришь, к обеду он тут как тут. Опять обстрелы, а вечером опять. Особенно сильные бои у нас были в районе ст. Богушевск, а потом в районе города Красное под Смоленском. А ряды наши «таяли», потери и в орудиях. Стоит только из орудия сделать один выстрел, как немцы засекали и, как правило, уничтожали. Так у нас куда – то исчезла целиком вторая батарея. А потом, когда я уже замещал (вернее, строевые записи писал о состоянии дивизиона) командира дивизиона – он выбыл почти в первые дни боя – то в первой батарее орудие подбили, то у нас, а за каждое орудие головой отвечаешь, это «на ковер» к начальнику артиллерии. Были и курьезные случаи. Во взводе Соколова разбило пушку и он попался на глаза начальнику артиллерии дивизии полковнику Васильеву, пожилому командиру, у которого на груди был орден Красной Звезды, что тогда было редкостью. Так вот, отступающий Соколов с останками расчета и «напорись» на этого полковника. Тот накричал на него, выхватил пистолет и нажал, но … осечка. Уже потом, когда я был в штабной батарее, осмелился спросить у полковника, мог ли он тогда застрелить лейтенанта Соколова. Он подумал, видно вспоминая, и сказал, что мог бы, только осечка получилась. Да и я как – то попал ему на «зубок», и на меня он наорал. А получилось так. После отступления от ст. Богушевск батарея временно оказалась без дела. Полковник Васильев вызвал меня и приказал с батареей идти в подчинение командиру полка (номер не помню). Полк находился южнее дороги шоссейной, которая шла из Богушевской на Оршу. Мне надо было через эту дорогу переехать. Так вот, или инстинкт сработал, или все же вспомнил учебу, или практика появилась, но я батарею оставил в лесочке, а сам на «Эмке» направился туда. В машине шофер, мой разведчик, который всегда меня везде сопровождал и был еще техник-интендат (у него три «кубика», а у меня два, а по должности он мне должен подчиняться, что он делал всегда неохотно. Хорошо, что ехали лесом, не доезжая до шоссе, я остановил машину и с разведчиком к дороге пешком. Только стали подходить, как по дороге мотоциклы, а потом танк, затем машины, и так целая колонна немецкая, а мы почти в кювете. Мой разведчик гранату приготовил, но что мы можем сделать. Ползком назад, к машине, а она, услышав шум на дороге, уже развернулась и тот техинтендант орет на шофера, чтобы ехал, но шофер дождался нас, сели и я поехал в штаб дивизии. Докладываю полковнику Васильеву о немецкой мехколонне, а он на меня «орать»: «Трусы!», «Паникеры!», «Под суд!». На мое счастье начальник штаба дивизии полковник Гиль подошел. «В чем дело, лейтенант?» Я ему докладываю об увиденном. Он: «Не может этого быть, наша разведка там есть и никаких сведений нет». Но он тут же распорядился подогнать две полуторки, в них разведчиков и саперов, ящики с гранатами Ф-1 (а надо бы РГД), бутылки с бензином. Сам в кабину, меня на подножку «Веди!» Доехали до пересечения лесных дорог, вероятно, квартальные просеки. Остановили машины, замаскировали их. Два разведчика вправо, два влево, два – прямо. Не прошло и двух минут, как правые бегут, танки из села идут, боковое охранение колонны. Показался на опушке один танк. Решили: подобьем! Разобрали гранаты, бутылки и к танку. Танкист по пояс из люка выглядел, из наших кто – то решил снять его, выстрелил, люк захлопнулся и танк пошел не к нам, а вдоль опушки к нам в тыл, за ним – второй, потом - третий.

Мы перебежали к той дороге, по которой только что приехали и по которой должен пройти танк. Залегли за деревьями, ждем. Вот идет первый, пулемет строчит, пушка бьет, второй тоже из пулемета поливает, трудно голову поднять, пули свистят, жужжат от рикошета, щепки летят. В общем, страху много, урона у нас пока нет. Мы лежали рядом с разведчиком моим приготовили гранаты, бросили, толку никакого.

Да и не будет от этих гранат никакого толку, слабые. Успели бросить по бутылке с бензином. Но надо ведь сначала смочить бензином фитиль, поджечь его, а потом попасть в заднюю часть танка, чтобы пламя охватило мотор. И бутылки не дали эффекта. А он (танк) спокойно расстрелял нашу машину и пошел дальше. Так никому не удалось ни поджечь, ни подбить рядом (от нас был метров 10) идущие танки. Так обидно было. До сих пор обидно, как это не сообразил поджечь. А гранаты просто нельзя было бросать, так как осколки нас самих могли поранить. А оно так и получилось. Недалеко от нас лежал капитан, он бросил гранату, она ударилась в дерево, отскочила, взорвалась и осколками поранила его. Мы перевязали, посадили на оставшуюся машину. Вот такое несовершенное вооружение у нас было. Я видел, как горели в воздухе наши самолеты, с каким трудом выбирались бронемашины по чуть влажному склону. А взять наше 45 мм орудие. Оно легкое, удобное, при большой тренировке можно достичь большой скорострельности. Если танк ближе 300 м да еще боком стоит, пробьет броню. Начальная скорость снаряда 760 м/с (сравни: 57 мм и 76 мм противотанковые – 1200 м/с). чуть расстояние побольше, да идет тебе в лоб, то не пробьет, было много рикошета.

Танки наши тоже слабенькие были, это потом уже пошли Т-34, а первое время их было мало. Да, Сталин очень надеялся оттянуть войну хотя бы еще на один год, тогда бы армия успела перевооружиться, но немецкая разведка работала, и война началась для нас в этом смысле неожиданно. Но и халатности было много. Ведь война для Западного Особого военного округа (особенно для него) началась неожиданно в том смысле, что части не только были не укомплектованы, они еще были разбросаны – часть в лагеря летние перебралась, а часть в казармах осталась. Ведь сколько самолетов побито на земле в первые часы налетов, сколько разбито казарм, складов боеприпасов. А ведь воинская часть по уставу должна быть готова (в мирное время!) вступить в бой в любую минуту. Но об этом лучше прочитать специальную литературу, мемуары полководцев, я же пишу о своих воспоминаниях, о том, что я видел, что пережил. И все же мы воевали, старались драться до последнего. Но в училище нас не учили отступлению, отводу войск на новые рубежи. В Уставе об отступлении ни слова не было. А ведь еще Цезарь говорил: «Наступая, не забывайте о путях к отступлению». Но разве можно нам отступать, Красная Армия только наступает. Или, как сказал на XVIII съезде партии нарком обороны Ворошилов (примерно), если враг нападает, то Красная Армия готова уничтожить его на его же территории. Поэтому в первые дни войны не отступали, а чаще беспорядочно бежали.

Итак, возвращаюсь к своим воспоминаниям. После нашего неудачного боя с танками я вернулся к полковнику Васильеву за получением новой задачи. Послал он меня поддержать роту, которая держала оборону у села Лукты. Прибыл на место. Командир роты бегает по брустверу с пистолетом. И это под огнем немецких автоматов, пулеметов, иногда минометов. На вопрос, почему так, он ответил, что в его роте в основном новобранцы из западной Украины, они бегут, он боится, что к немцам убегут, а они хитрые, под огонь не лезут, а бегут в тыл, там в лесу отсиживаются, ждут прихода немцев. Недолго так продержался младший лейтенант. Убило. Оставшихся бойцов я взял под свое руководство, там оставались младшие командиры и несколько бойцов. Орудия я спрятал за сарай. Вели наблюдение, засекали огневые точки (пулеметы, минометы), группы автоматчиков. Как только обнаруживали, выкатывали орудие и делали два – три выстрела осколочными снарядами, и снова за сарай, а в траншее и бойцам приказал вести только прицельный огонь, так как (как всегда) у нас мало было даже патронов к винтовкам.

И все же мы здесь продержались суток двое, пока немцы не обошли нас в другом месте и нам надо было успеть вырваться из мешка.

А они захватили шоссе Орша – Витебск, пустили несколько танков, которые на давали нашим возможности перебежать шоссе. На нашей стороне скопилось много людей, техники, а на танк не попрешь. Тогда мы приготовили свою сорокопятку, как только танк двинулся по шоссе от нас, быстро подкатили орудие к удобному месту для стрельбы. Зарядили и, когда танк появился снова, выстрел. Удачно попали в гусеницу, танк развернулся, и экипаж выскочил из танка, их тут же перестреляли. Как сейчас их тела вижу, их мышиные мундиры, закатанные рукава, на петлицах и на рукавах череп, под ним скрещенные кости. На руках перстни из белого металла тоже с той эмблемой (дивизия СС «мертвая голова»). Мы с разведчиком к танку, в нем брошенная полевая сумка, в ней топографические карты по всему маршруту, не только пройденного пути, но и дальше Смоленска, а у нас карт не было. Мне они пригодились. Однажды нас срочно сняли с передовой, приказано отступить. Как всегда бестолковая суетня, я смотрю – пехота снимается. Уходит, а мне никто ни слова. Послал узнать. Приказ – уходить. А немцы уже вот они, цепью движутся. Пушки надо прицепить, да одну вкатить в кузов. Смотрю, до шоссе не успею. Я за карту, смотрю, рядом полевая дорога, решил по ней. И получилось хорошо, так как налетели немецкие самолеты и побили многих у шоссе, а мы проскочили удачно, без потерь.

Особенно упорные бои были под Смоленском. В одном месте немцы прорвались, наше командование собрало всех людей из штабов, подсобных подразделений и бросило «затыкать» дыру. Со свободными бойцами своими, плюс добавили, дали мне задачу держать место около шоссе. Шоссе на насыпи, мост через речку разрушен, низина. На той стороне немцы, танки, но в брод не могут. Огонь ужасный, а у нас окопаться нечем. Выбираешь каждую ямочку – прилечь, каждый бугорок – укрыться. Держались, пока патроны не стали подходить к концу, а немцы перебрались на другую сторону шоссе и открыли с шоссе плотный автоматный огонь, только треск стоит. Приказ – отойти, но как, от нас путь лежит на подъем. Метров 300 – 400 надо пройти, где ты как на ладошке, как мишень в тире. Смотрю, соседи поползли, а их на выбор щелкают. Раздели на две группы своих, одни лежат – отстреливаются, другие метров 100 бегут, ложатся и отстреливаются. Получилось. В одной из перебежек мне в затылок или пуля рикошетом, или что – то еще так ударило, что метров пять летел, упал – и не соображу: жив или нет, видно на миг сознание терял. Боль в затылке, провел рукой – шишка, крови нет. И дальше – упал рядом со здоровенным лейтенантом, тому ноги перебило. Перевязывать нет времени. Он ухватил меня одной рукой за шею, другой помогал ползти, опасный гребень миновали, но жара, он здоровенный, тяжелый. Из сил выбиваюсь, вдруг удар – это пуля попала в него (как слышен этот удар), он застонал, но жив. Кровь. Ползем. Метров пятьдесят осталось, еще удар, еще его ранило. До леса оставалось немного, там нас увидели, а я уже совсем обессилел. Подбежали, взяли под руки его и волоком в лес. Меня тоже хотели нести, но я отказался, так как просто задохнулся да удар по затылку был силен. И вот надо же, парня перевязали, ранена одна нога, в спину и еще в плечо, по – моему. Приподняли, чтобы вести и пуля в затылок. Надо же, как выбирала его смерть. А сколько таких случаев было.

Меня судьба как – то хранила. В каких переделках был, а обходилось. Только в боях под Смоленском контузило. Снаряд рядом разорвался. Землей засыпало, а вот осколки мимо пролетели. Из носа и ушей кровь, в глазах красное зарево и в ушах звон. Хорошо, что рядом был наш фельдшер, он никуда не отправил, да и отправить было некуда, мы снова отступали. Это помогло мне отлежаться. Дней через пять снова речь и слух более или менее восстановились, правда заикался, но обошлось. Головные боли и сейчас дают о себе знать.

Вот так, отступая и отстреливаясь, дошли до Днепра. Знаменитая Соловьевская переправа. Только наведут переправу. Налетают самолеты и бомбят. На правом берегу Днепра луговина была километров пять вдоль берега да с километр от берега. Так эта площадь была забита машинами, повозками, людьми. Все спешили к переправе, все смешалось, перепуталось.

Наверное, впервые увидел, как наш истребитель сбил немецкий самолет – разведчик («костыль» - мы его называли), а до этого видел, как немцы наши самолеты в небе расстреливали и те горели, как свечки. Да и очень редко появлялись наши самолеты, а вот от немецких никакого спасения не было. Почему – то зенитки наши плохо работали. Смотришь - все небо в барашках разрывов, а немецкие самолеты летят, как ни в чем не бывало.

 За все время отступления до Днепра, кажется, одна мысль была: вот лечь бы и уснуть, так хотелось спать. Ведь не всегда накормленные, есть хочется, а вот спать еще больше хочется. Потому, что не было почти ни одной ночи, чтобы не передвигались, чтобы можно было прилечь и уснуть. И еще про себя думали: хотя бы ранило, чтобы в медсанбат попасть – отдохнуть.

Помню, с какой радостью лейтенант Соловьев сказал мне: «Все, комбат, отвоевался я, ранило, пойду в санбат». А у самого было легкое ранение ноги. И еще боялись – страшно боялись плена. Это – позор. Этого не должно быть. А ведь из окружения одного выйдешь, а потом опять немцы у нас в тылу. А вот когда из окружения выходили, то мысль была также, пусть убьет, только бы не ранило. Кому ты нужен раненый. Видел таких раненых, которые с перебитыми ногами, идти нельзя, или тяжелое ранение ,так те просили: «Добейте, братцы, только не бросайте».

Забегая вперед, скажу, как у меня на глазах застрелился батальонный комиссар. Это было при выходе из Вяземского окружения. У него ранены обе ноги, очень сильно, кости повреждены, двигаться не мог, а тут немцы под прикрытием танков прочесывают лес, зажали нас, загнали как овец в стойле. И нечем отбиваться, каждый патрон на счеты. Вот он, чтобы не бать нам обузой и не попасть в плен, застрелился. Тяжелая картина.

Итак, отступили мы за Днепр. Остались без машин, без орудий (мало перебралось техники, я сумел эмку и машину вечерком переправить, потом полковник забрал себе). Шли вразброд. Потом указатели появились, где какая армия собирается. В этот момент немцы могли нас голыми руками взять, но и они, вероятно, выдохлись. Дали нам возможность переформироваться и занять кое – как оборону. Только странно получилось, мы вроде отступили, вроде было время занять удобные рубежи для обороны, а оказалось, что все господствующие высоты были заняты немцами. Когда наши командиры опомнились, немцы уже укрепились.

Помню такой случай. Господствующая высота занята немцами, с нее просматривается не только наша передовая, но и тылы. Командование дивизии (229 – е д) решило отбить эту высоту. А средств нет, нет артиллерии, нет минометов. Есть солдаты с винтовками. У меня человек пятнадцать осталось, добавили еще, вроде полуроты получилось. Разведчики хорошо поработали, все высмотрели, а немцы вечером спокойно ложились спать, оставляя посты наблюдения, которые всю ночь ракетами освещали подходы да для острастки постреливали то из пулеметов, то из автоматов. Так вот наши решили взять эту высоту без артподготовки. Разведчики впереди, мы ползком за ними. Успели снять несколько постов, сигнал и мы бегом в их окопы. Они были врасплох взяты, не успели опомниться, бежали, отстреливались. Вот бегу я с пистолетом в руках, впереди метров 15 немец, в руках автомат. Ведь мог стрелять и я, и он, ан нет бежим. Он оглядывается назад и снова бежит. До сих пор вижу это переполненное страхом лицо, глаза – большие. Наконец я выстрелил. Долго это лицо преследовало меня.

Потом меня перевели в штабную батарею начальника артиллерии дивизии. Наступила более или менее спокойная пора моей службы. Это не с 45 мм пушкой впереди пехоты, а это наблюдательный пункт, правда тоже на передовой, но все же укрытое место, с которого хорошо просматривается передний край противника. Наша задача – выявить и засечь огневые точки противника, а иногда засекать неприятельские батареи, которые беспокоили нас. То есть, недели на две (сентябрь) установилась позиционная война, артиллерийские дуэли. Наши считали, что немцы «выдохлись» и больше не способны так наступать, а оказалось, что они перебрасывали войска с других своих участков и готовились к захвату Москвы.

 Продолжение следует. Плен…



Включил себе LiveJournal Messenger. Вот мой Windows Live ID: . Подключайтесь тоже и давайте общаться.

Так началась война…

22 июня все мы ещё раз вспомнили про нашу Войну – Великую Отечественную Войну. Мало остается тех свидетелей Войны, но ещё меньше её начала. Мой отец, Никишин Александр Георгиевич, 1919 года рождения был тем одним, кто ушел на фронт в самые первые дни. Я много сил потратил, чтобы уговорить его написать свои воспоминания, не для него – для сына, внуков… Слава богу, он это сделал. Сейчас его нет с нами, память и свидетельство тех тяжелых лет сохранились. Я решил часть его воспоминаний о последних днях мирной жизни и первых днях Войны вынести на страницы сайта без правок

  … Вот так и пролетело почти два года учебы (Второе Московское артиллерийское училище корпусной артиллерии, что в Подольске). Нас должны были выпустить в августе 1941 года после летних лагерей, но, видно, сроки поджимали, поэтому летом 1940 года нам отпуск не дали (а ведь должны были дать после первого года обучения). Вместо летних лагерей - зимой отстрелялись. И вот в первых числах июня 1941 года нам присвоили военное звание «лейтенант». Одели в новую форму. Гимнастерка, галифе, шинель шили по заказу, то есть с каждого снимали мерку. Дали шинель из офицерского сукна, темно – зеленая гимнастерка суконная с красным кантом на воротнике, темно – синие суконные брюки – галифе. Тоже с красным кантом, хлопчато – бумажные гимнастерка и галифе (летнее обмундирование), фуражка (черный околыш, красный кант), хромовые сапоги, байковое одеяло, две наволочки для подушки, две или четыре простыни и денег для покупки плаща, а также кожаная планшетка (отличникам) и полевая сумка, офицерский ремень с наплечными ремнями с кобурой.

Торжественный вечер в городском клубе им. Ленина города Подольска. После прочтения приказа концерт и танцы. На вечер шли строем, обратно по – одиночке и, впервые, в любое время. На другой день распределение. Нас, отличников, отдельно, зачитали военные округа, куда можно было ехать по службе. Я выбрал Московский военный округ, так как имел право через год поступить в военную академию им. Дзержинского (артиллерийская). Хотел воспользоваться этим правом и далеко не уезжать.

Как все складывалось прекрасно! какие были радужные мечты!

Но – человек предполагает, а бог или черт – располагает, но тут не бог, а черт оказался.

Никакого отпуска после окончания училища нам не дали. Самое большое – два – три дня в зависимости от отдаленности места назначения (были: Ленинградский военный округ, Особый Белорусский, Карельский, Прибалтийский и (одно место) Свердловский, его взял наш старшина). По существу, мне от Подольска до Москвы достаточно одного часа добраться, до Хамовницких казарм – еще час (хотя оказалось, что часть формируется в летних лагерях в районе Ногинска). Каким – то образом я сдружился с Поспеловым Михаилом, он был из первого взвода нашей батареи. Житель Москвы. В общем, он пригласил меня к себе в гости, при оформлении командировочного удостоверения мы «выторговали» два дня, связали в узлы наши полученные пожитки, сели на электричку и от Курского вокзала взяли такси (нам выдали денежное довольствие, по – моему, в размере одной зарплаты командира взвода, то есть 675 рублей (а в училище рядовой курсант получал 80 рублей в месяц, командир отделения 90 (я), помощник командира взвода, - 95, старшина 100 (или больше). Плюс выдали на стоимость плаща. Михаил жил (вернее, его родители) в своем частном доме в Лосино – Островском. Интеллигентная семья. Отец один из ведущих инженеров Министерства связи. Я его не видел, он получил новое назначение куда – то на Северный Кавказ, туда позднее выехала и его жена с дочерью. Мать – интеллигентная, видная женщина. И дочь – только что окончила 10 классов. Я очень стеснительный человек, и чувствовал там себя не совсем уютно, хотя эти два дня пролетели незаметно. На другой день мы с Михаилом съездили в Центральный универмаг военторга, купили плащи и чемодан. Забегая вперед скажу, что этот чемодан с моими вещами каким – то образом с фронта оказался дома. Нашлась добрая душа, переслала его домой. К тому времени я его обшил и написал свой домашний адрес. Так что хромовые сапоги, суконное зимнее обмундирование я еще донашивал после демобилизации.

И вот мы прибыли в Ногинск, в лагеря. Там меня назначили и.о. командира 3 батареи 130 отдельного противотанкового дивизиона (ОПТД) 229 стрелковой дивизии 20 армии, а Михаил у меня в батарее командир первого огневого взвода, командир второго взвода – Соколов, тоже из нашего училища, но 9 батареи.

Дивизион вновь формировался, состоял из трех батарей. Командир дивизиона – пехотный капитан (фамилию не помню – мало видел, в первые дни войны он выбыл). Все остальные командиры – выпускники нашего училища, только «испеченные» лейтенанты. Наверное, начальство очень волновалось, когда с такими кадрами оказалось на фронте.

Числа 12 – 15 июня прибыли в часть, а 27.06.41 уже в бою.

К недостаточному опыту командиров среднего звена прибавить надо недокомплект людей и материальной части. В батарее должно быть 6 орудий, а было только по 4. не было автомашин и тягачей. Дали один тягач маломощный «Комсомолец», но он был настолько стар, что мы с ним ничего не могли поделать. Как – то с водителем я решил проехать на нем, жалобы были, что плохо работает. Водитель управление только осваивал, заехал в какую – то яму, я хотел вылезти из люка, водитель тронул, люк упал на голову и раздробил мне палец. Голова спасла палец. Отказались от этого тягача. На фронт, когда поехали, было три грузовых бортовых автомашины (две – ГАЗ АА и одна ЗИС – 3). Вынуждены были сделать приспособление, чтобы одно орудие закатывать в кузов, второе прицеплять на крюк. А орудие в кузове надо крепить, там люди и ящики для снарядов. Четвертая машина для меня, командира батареи, положен был «Пикап», но дали Эмку, предмет зависти начальства дивизии, которое и отобрало ее у меня после переправы через Днепр.

Бойцы были в основном из Москвы, на переподготовку присланные в летние лагеря. Это мужчины 30 – 35 лет, люди, уже знающие жизнь. Например, один был из гаража Совнаркома. Занимался мотоспортом. Говорил, что в цирке на мотоцикле по кругу гонял. Народ солидный, мне, неопытному командиру, с ними первое время было трудновато, но они понимали, наверное, во всяком случае у меня с ними больших конфликтов не было, нарушений больших не было. Были в батарее и вновь прибывшие молодые призывники, почти все из Днепропетровской области, в стрелковых частях молодые солдаты были из Западной Украины, так с ними командиры на фронте помучились.

Надо было организовать занятия с бойцами по изучению устава (а как ? «Старички» это знали – молодые – нет). Строевая подготовка – тоже много проблем. Но в те времена дисциплина в армии соблюдалась строго. Это понимали все. Хуже всего то, что за 1,5 – 2 недели не успел всех запомнить, не говоря уже о том, чтобы поближе познакомиться с каждым. Вот где мне пригодилась практика начальника пионерского лагеря и, конечно, работы в школе. Умение расписание занятий составить, дать «указания» командирам взводов, помочь им составить план занятий (урока). Я – то имел опыт работы в школе, да опыт командира отделения. Поэтому батарея без дела не сидела, занятия проводились регулярно и командир дивизиона, побывав в батарее день, больше не показывался.

Но что можно сделать за такое короткое время. И вот 22 июня узнали, что началась война. В понедельник 23 июня нас посадили на электрички и привезли в Москву. Всю дивизию или часть, не помню. Не помню и на какой вокзал (Ярославский или Курский) нас привезли, куда водили, зачем. Помню только, что целый день голодные были. Мы с Поспеловым как – то сумели забежать в булочную, забрать на наши оставшиеся деньги батоны хлеба и к ребятам. Раздали, поели всухомятку. За что мне от командира дивизиона «влетело» (нарушение дисциплины, только о себе думаешь), но бойцы батареи были довольны. После нашей колонны по улицам Москвы, наверное, потом машины какие – то уборочные шли, как после пленных немцев, в 1944 году проведенных, мыли. Ведь с общественными туалетами и тогда была напряженка. А из строя выходить нельзя. Вот и вставали кружками. Наш поход, вероятно, никем не фиксировался, поэтому в военной хронике о нем я нигде не встречал, ни в газетах, ни в каких – либо сообщениях.

К вечеру кое – как добрались до палаточного лагеря. А на рассвете 24 июня со всем хозяйством отправились на станцию на погрузку. Эшелон уходил за эшелоном и, как всегда – полный беспорядок. Нечем крепить орудия и машины на платформах. Мало «теплушек». Но нам, офицерам, дали классный купейный вагон. Погрузились и все – поехали в неведомое.

Но какие же мы были наивные, распевали наши победные песни, были веселы и – стыдно теперь сказать – были уверены, что война быстро закончится нашей победой и мы будем победу отмечать в Берлине, а как же иначе, ведь наша Красная армия -«всех сильней». А до Берлина – то оказалась дорога почти в четыре года. И из тех, кто ехал на фронт в те первые дни войны, редко кому удалось дожить, а большинство полегли или сгнили в концлагерях немецких.

Но в те первые дни такая победная эйфория была. Разочарование наступило на следующий день, когда наш эшелон бомбили немецкие самолеты, а когда проезжали мимо Смоленска, то горевший и разрушенный бомбовыми ударами город не только отрезвил, но начал вызывать какую – то злобу на зверства фашистов. Этот вид заставлял более трезво взглянуть на вещи. После Смоленска эшелон как – то притих. На станции Богушевская (между Витебском и Оршею) мы разгрузились. Подсчитали первые потери, а они были после налетов авиации. Помню, как один из бойцов – москвич, попросил меня позвать к себе, его ранило пулеметной очередью в грудь. Так он просил меня, чтобы я написал ему домой (его жене), что он ранен на фронте, очень обидно ему было, что он не был на фронте, а ранен.

Таким вот образом начинается новая страница моей жизни. Надо сказать – самая трудная страница, перевернувшая всю мою жизнь. Сколько было розовых мечтаний, как все хорошо складывалось и все – конец всем мечтам, осталась реальная голая действительность – жестокая. Мне очень трудно писать о войне, порой сил нет вспоминать, ведь о горе человек старается больше умолчать. Это когда радость, то хочется кричать на весь свет, петь, радоваться. А тут …

Но жизнь есть жизнь. Вроде бы внешне все хорошо. Остался жив. Не убит, не умер с голоду в немецких лагерях, не испытал наших лагерей. Вроде искупил вину своей кровью, а какую вину?

 Итак, война.

 

Продолжение следует…

Завтра была война

22 июня 68 лет тому назад началась Война. Как всегда не ожидано, как всегда не хватило времени подготовиться. Какой ещё народ смог несмотря на всё это собраться, выстоять и победить и не просто победить, а "задавить гадину в её же логове". Трудно представить те потери, которые мы понесли, а учитывая потери первой мировой, революции, чисток от "врагов народов", жертв террора, то по всей логике не могло подняться наше государство. Оно и не поднялось, последствия этих невзгод чуствуются и сказываются сейчас и понадобиться десятки лет, чтобы прийти обществу в себя. Вот почему побежденные живут лучше нас.
Но самое страшное, на мой взгляд, то, что поколение победителей уходит - тихо, не заметно, но не обратимо уходит. Учитывая, что в последнии десятилетия появились деятели - "историки", "политики", которые, не понятно мне, зачем-то пытаются переписать историю, принизить значение Победы, сегодня вырастает новое поколение не знающее настоящую дествительность, не слушившее воотчию рассказы дедов и бабушек и той Войне или совсем запутавшие, или уже к той войне равнодушные. Приходит время, когда общество, у которого отсутствует инстинкт самоохранения,  очень легко подготовить к следующей войне, еще более страшной. Давайте же помнить о той Войне и защищать правду о ней.
 

 Давно я не был в Тетюшах, с детских времен, когда каждое лето  родители отвозили меня к бабушкам и дедушкам. Об этом городе у меня остались самые теплые воспоминания, память о моих друзьях детства. Долго, многие годы,  собирался, да дела мешали, а 21 октября 2008 года сел в машину и уехал в город детства. Город, конечно, изменился: появились новые районы, где раньше были пустыри и это хорошо, печально, что старый город, скоро, если не принять экстренных мер, потеряется навсегда, а жаль, ведь именно он, вернее эта часть и есть изюминка этого старинного провинциального городка! Хотя чувствуется, что местными властями все-таки что-то делается - так, очень интересная информация на фасадах старых зданий повествующая о прежних владельцах и жителях этих старинных и еще сохранившихся домов. Радует, что восстановили церковь, которая была практически разрушена, я там побывал и помянул отца и своих бабушку и дедушку.
Но прежде чем Вашему вниманию представить ряд фотографий рассказывающих о сегоднешнем городке с огромным историческим прошлым, небольшая историческая справка:
     ТЕТЮШИ, город в Татарии, центр Тетюшского района, в 180 км к югу от Казани. Расположен на Волге, на берегу Куйбышевского водохранилища (пристань), в 45 км к востоку от железнодорожной станции Буа. Население 11,6 тыс. чел. (1996).Основан в 1574—78 (по другим сведениям, в 1555—57) как Тетюшская застава. С 1781 уездный город. В конце 19 в. основными занятиями жителей были торговля хле­бом, рыболовство, обслуживание пристани.
В Тетюшах: комбинаты — молочный, мясной, хлебопродуктов; заводы — рыбный, пивоваренный, комбикормовый, механический (филиал Казанского вертолётного); предприятия деревообрабатывающей промышленности (мебельная фабрика и другие), кирпичный завод и другие. Краеведческий музей. Собор Казанской Божией Матери (бывший Троицкий; 1773).

Ну как пройти мимо этой автобусной остановки



Дверь в никуда и не откуда


Лабазы все с пудовыми замками


Местный "Салон красоты"


И таких, покинутых хозяевами домов, много. Кошка мне искренне обрадовалась.


улица Ленина


Почему-то очень много объвлений про деньги, я так и непонял, что сиё обозначает.


Место, где был бабушкин дом изчезло - овраг заросший бурьяном, это единственный "уцелевший" в ближайшем окружении


Сумеют или правильнее захотят ли сохранить эти дома




Разговоры, разговоры, посплетничать любят все и стар и млад



Финансовый кризис, видимо затронул и игорный бизнес


Собор Казанской Божией Матери (бывший Троицкий; 1773).



Самая длинная, воспетая Ильфом и Петровым Тетюшская лестница


  По роду своей деятельности приходится часто ездить в командировку в Москву. И с каждым разом облик вокзала становиться все более и более среднеазиатским.
 

Меньше всего мне не хотелось бы услышать обвинения в "великодержавном шовенизме", так как занимаясь  фотографией, имею привычку наблюдать, видеть и, конечно, фиксировать.   Так что я совершенно не выбирал объекты, они были везде вокруг меня и здесь подборка двух последних командировок. Выводы я не делаю, просто поделился своими наблюдениями. Кстати, в середине ноября у меня очередная командировка и я хочу еще раз проверить свои наблюдения.



















Ну, а это наши, местные