?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

И вот случилось самое страшное. 3 октября 1941 г. мы получили приказ отступать, хотя на участке нашей обороны немцы несколько раз пытались прорвать оборону, но мы отбивались. По всей вероятности, это были отвлекающие маневры, так как главный удар готовился справа в районе Ярцево и слева в районе Ельни. Ведь недаром в сентябре, еще в начале Жуков пытался ликвидировать этот Ельнинский плацдарм. А наша армия была в центре этой дуги. И оказался в самом центре котла. Отступали, как всегда, как попало, то есть что могло двигаться по дороге (повозки, машины), шли по дороге. Пешие разбрелись по лесам (по дорогам бомбили). Связь нарушилась. Даже наша батарея штабная разделилась. Часть с начальством на машинах уехало. А я с частью бойцов шел пешком. Пришли в условленное место, но нашего начальства там не оказалось, с разведчиком отправился в Вязьму, чтобы узнать, где начальство. Но добрались только до железнодорожной станции товарной, никто ничего не знал, нигде никакого начальства. На железнодорожных путях вагоны стоят, их солдатики открывают, находят нужное. Около одного давка – что такое, вагон с водкой. Но это мне не надо, а вот рядом открытый вагон, людей мало, разведчик мой в него, оказалось зимнее обмундирование, а уже октябрь число 7 – 10, вот тут я одел ватные брюки и фуфайку под шинель. Как это мне помогло перенести суровую зиму! Тут впервые услышал  я о том, что мы снова в окружении. Надо срочно уходить подальше от Вязьмы и вовремя. Немцы уже смыкали кольцо окружения. Мне посчастливилось в одном лесу найти наш артиллерийский полк, который отступил в более или менее порядке. Одна беда мало снарядов, патрон, да и питания нет. Немцы нас в этом лесу и зажали. Самолеты бомбят, танки с пехотой прочесывают лес. Но в глубь леса боятся заходить. Командир полка умело расставил оставшиеся пушки и пока были снаряды – отстреливались. Ведь недели полторы – две стояли, пока отбивались. Кончились снаряды. Майор ранен, собрал оставшихся командиров и рекомендовал выходить отдельными группами.

У нас образовалась группа человек десять – пятнадцать, со мной был отчаянный парень младший лейтенант Андрей (фамилию не помню, донской  казак, кадровый командир). Вот когда у нас на глазах застрелился батальонный комиссар, я подрастерялся. Тоже подумывал о пистолете, а он, угадав мое намерение, сказал: «Ты что, дурак, здоровый парень да зазря лишиться жизни. Да мы выйдем, прорвемся, что мы этих дураков немцев да не обманем» и ведь обманули. Стемнело, немцы выставили посты, а сами спать. Мы выползли на опушку, увидели, откуда пускаются ракеты. А немцы педантичные. Один пост пустил ракету, потом второй и т.д. какое – то время в некоторых местах между постами бывает темно. Этим мы и воспользовались, так и проскочили. И до следующего леса. Опять ночь в глуби леса, ночь снова в поход. Однажды к утру долиной пробирались к лесу, надо успеть до рассвета. А тут лежат трупы наших солдат. Просто как сон свалил огромное количество. Видно, как и мы, стремились к лесу и напоролись на шквальный огонь. Перешагивая трупы, добрались до леса. В лесу вроде тихо. Только моторы где – то тихо гудят. А мы с Андреем, когда выходили из окружения, почему -то были впереди, вроде разведки. И на этот раз тихо от дерева к дереву шли вперед и увидели немецкие танки, сами немцы спали, охранение нас не заметило. Мы тихо ушли и увели в лес в другую сторону. Так миновали очередную  засаду. Видно, «насытились» кровавым пиром и отдыхали.

Да этот рейд почти от Днепра до Подмосковья (а дошли мы почти до Наро – Фоминска) во вражеском окружении дался очень трудно. Я не помню, чем мы питались эти почти полтора месяца. Ведь с собой у нас ничего не было. Если случайно находили деревню, где не было немцев, накормить нас было нечем. Жители с болью смотрели на нас, говорили, что нашего брата прошло тысячи (ведь пять армий полностью окружены были) и у них ничего нет. Редко, где картошкой накормят. А в одном доме попали на такого мужика, который охотно ждал  немцев (я встретил такого только одного). Сами обедали, а нам ничего не разрешил дать, даже прикрикнул на жену, которая что – то хотела дать. А потом закурил, Андрей попросил дать ему табаку, так тот ехидно показал на окно, а там немцы в село входили. Он давно видел и издевался. Хотелось взяться за пистолет, но там один патрон, у меня автомат немецкий был, несколько патронов, но было уже поздно. Пришлось задами, огородами спешно уходить. В одном месте немцы нас в болото загнали. Вода кругом, но не глубоко, ледком покрылась, а лед ломается. И лежали весь день в этой воде. Вглубь идти – болото, выходить  - немцы из автоматов поливают. Только вечером удалось вырваться. Переходили реку Угру. Река покрылась льдом, а он не держит. Нашли перекат, там по грудь глубина. Разделись и в эту холодную воду, зуб на зуб не попадает. А сколько раз нарывались на немцев. Вот и последний раз. Уже слышны были отдаленные звуки боя, орудийная стрельба, правда глухо, вышли из леса, вероятно, рановато или они нас выследили (снежок уже выпал) и напоролись на очередную засаду. Залегли, кто – то бежал. Немцы стали гранаты бросать (они в кустарнике были, а мы мимо шли). Пока закрылся, разрыв, осколки и все - немцы уже прикладами бьют. Так начинается черная страница моей жизни. Об этом очень трудно писать. Но «из песни слов не выкинешь» и тут – это моя судьба, а ее не обойдешь и назад не вернешь.

В общем, повели в деревню, а у меня полный сапог крови, осколок небольшой, но задевает – больно. Андрей и здесь рядом оказался, помог мне. Бросили в сарай. Утром рану перевязали, сначала вытащил он зубами осколок, потом обмыли  мочой (воды не было, уже морозы стояли), нашлись индивидуальные пакеты. Сменил – то пакета два – зажило, теперь еле заметное пятнышко на левой ноге на голени. Но в этом сапоге под брюками у меня лежали удостоверение личности и партбилет. Они кровью все размочены. Изорвал и закопал в сарае. Потом переправили в Вязьму. Набралась целая колонна, сильно раненые или изможденные отставали, так их просто пристреливали.

Когда вели через села, женщины старались бросить в эту толпу кто картошечку, кто сухарик, но их не подпускали. Одна женщина несла чугунок с картошкой, так конвоир по рукам штык – ножом ударил (у них вместо штыка – ножи). Кровь, крик. Привели в Вязьму. Амбары мельницы холодные, не отапливались. Один раз в день около поллитра баланды. Чаще вода, разбавленная водой. Истощение, а тут морозы, да у меня сапоги все разбились, в тряпки завернуты. В один  из морозных дней совсем плохо стало, мои ноги побелели и не слушались никаких оттираний. Тогда побрел я к домику, в котором находилось караульное помещение. Дом стоял на территории лагеря. У входа – часовой. Он, конечно, меня не пускает, прикладом, а я ползком туда. Как он не пристрелил – до сих пор  для меня загадка. Повезло, на хорошего немца попал. Внутри были нары для отдыхающих конвоиров. А посреди  стояла раскаленная печка. Я снял свои сапоги, портянки и стал оттирать ноги, они почти не слушались, были белые. В одном месте лежал немец, он вдруг спрыгнул с нар, взял тазик и принес снегу, сам снова прилег. Я стал снегом оттирать, но мои руки не слушались. Тогда он снова слез, достал фляжку, подошел и сам этим спиртом (или водкой) стал растирать, а сам все время озирается, не видит ли кто его. Потом снова лег, а у меня ноги в тепле стали отходить, их  ломит, терпения нет, а меня разморило в тепле, спать хочется. Наверное, мой вид был тогда очень жалкий. Этот немец взял свою сумку, отрезал тоненький ломтик хлеба и бросил его мне. А его – хлеба – не видел уже несколько месяцев. Ох и вкусный же был, я его не ел, я его сосал, наслаждаясь. Немец мне стал знаками показывать, чтобы я уходил. Завязал я свои ноги в рваные сапоги и вышел в сени. А сени теплые были, ну теплее, чем в наших амбарах, в уголке прижался и уснул. Так до вечера и проспал. Наверное, это и спасло меня, потому что в лагере пленные умирали пачками. А на другой день этот немец отыскал меня и взял с собой. Вывел за пределы лагеря, заставил наколоть дров, а потом завел в один дом и заставил хозяйку накормить меня. За несколько месяцев по- настоящему поел.  Жалостливая женщина  попалась, накормила, увидела мои разбитые сапоги и тряпье на ногах, достала старые валенки мужа (по ее словам, муж был на фронте: «чай мой – то тоже вот так где – то скитается») и отдала мне. Вот так этот немец (сказал, что зовут его Алекс) спас меня от неминуемой смерти. А этим женщинам я бы памятник поставил. Сколько нашего брата спасли они от верной смерти.

Весной 1942 года (вернее, в конце февраля – начале марта) немцы нас посадили в вагоны и повезли из Вязьмы в Минск. К Вязьме подходили наши части во время зимнего наступления.

Вот так я оказался в лагерях под Минском, по – моему километрах в пяти от Минска, западнее. В бывших армейских складах, переоборудованных под лагеря. Тут была внешняя охрана, каждый барак обнесен колючей проволокой и тоже охранялся. Внешне по периметру лагерь был обнесен колючей проволокой в четыре ряда, проволока была зарыта в землю. По углам и на длинных сторонах стояли сторожевые вышки. Там часовые, кроме этого – обход с собаками. Охранять они умели. Не помню случаев побега, да к тому  моменту, когда нас привезли, мы были настолько истощены, что и сил – то никаких не было. Было уже все безразлично. Весной была вспышка тифа, тогда они  забеспокоились, вошь ведь национальность не признает, может переползти и  к ним. Тогда они повели в баню, чтобы нашу одежду пропарить. Вернее, даже сменить. Видал я умирающих, видел тяжело раненых, видел лошадь без ноги, истекающую кровью, а страшнее этого не видел. Это скелеты наши обнажились, как мы разделись. Ну, нельзя без слез смотреть на ходячие скелеты. Кажется, проведи бритвой по коже, и кости рассыпятся. Это ужасно. Это самое страшное зрелище (даже голова разболелась от таких воспоминаний). С такой подробностью я  только описывал это для следователя спецлагеря НКВД  № 174, наверное, где – то в архивах есть. Воспоминания всегда эти болезненны, да и ни к чему об этом знать посторонним. После войны только и делаю, что хочу кому – то доказать, что не виновен я, не изменял я Родине и присяге. Надо было, наверное, застрелиться, и в пистолете был один патрон. Берег на этот случай, но не успел. Как – то все произошло быстро, что сообразить не успел. А мне кажется, что моим пленением иногда и папа в душе был недоволен. И сын, наверное, желал видеть в делах отца нечто более героическое, чем можно было гордиться, а не стыдиться. Милый сын, наверное в этом я виновен перед тобой. И все же совесть моя чиста, а перед тобой я виновен только один раз и не за это, а за свой один нехороший поступок (его, по – моему, ты не забыл и детей своих воспитывал хорошо).  Это просто какие–то черные мысли набежали.

Продолжение есть…


Latest Month

Март 2010
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   
Разработано LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner